С нашей литературной жизнью стряслась неприятность: «Независимая газета» опубликовала отрывки из статьи критика Ефима Лямпорта «Старый окурок».

Об Окудажве.

И хотя газетную публикацию стыдливо переназвали, авторское название сохранено мелким шрифтом. Да ещё и выпуски из  текста обозначены отточиями в угловых скобках — вопреки общему газетному правилу резать и не оглядываться. Следуя этому лукавому указателю, будем ориентироваться на полный текст скандальной статьи и мы.

Чего ведь только не найдёшь в Интернете... 

ГОВОРЯТ, У БЕЯ ПОД НОСОМ ШИШКА

Ефим Лямпорт стремится разрушить расхожее мнение об Окуджаве — замечательном поэте и человеке, заместив его собственным, с пылом-жаром да с прогорклым жирком, мифом: о «бухгалтере-растратчике из районной бани», литературном проходимце и мелком стяжателе — «старом окурке». Так якобы называл Окуджаву Юрий Нагибин.

Так да не так.

Юрий Маркович говорил эдак: я живу широко, доходов своих не скрываю, а Булат прикидывается окурком.  Только-то и всего.

Эту беззлобную товарищескую обмолвку Лямпорт выжимает досуха. Мол, и выражение лица у подсудимого недопустимо кислое (этакой кислятиной из пепельниц невытряхнутых несёт), и шмотьё, из загранпоездок привезённое, он, такой-сякой, по комиссионкам распихивал...

Ой-ё-ёй.

Говорят, Юрий Антонов вообще был «самым богатым человеком в СССР», пока не поссорился с Пугачёвой, — что ж теперь, по Абрикосовой не ходить?

Но то Антонов, аксессуар эпохи.

А тут — святыня.

С неё и спрос больше (по комиссионкам — не сметь! выражение лица иметь бравое, вдохновляющее!), и бьют за неё больнее: «Поднявший меч на наш союз достоин самой страшной кары».

Кара воспоследовала. Лямпорту ответили в той же «Независимой», ответили в «Известиях»...  как говорят в задушевной атмосфере застолья, «дай бог не последняя». Процесс пошёл.

Ответили, впрочем, слабо: вторым номером, на эмоциях, а благие эмоции («Над внешностью старого, больного поэта, прошедшего через сиротскую нищету и окопный голод, над его сединами и морщинами вечно юный Лямпорт изгаляется с каким-то ликующим садистским усердием», — Анатолий Макаров в «Известиях»), — всегда слабее, неубедительнее разрушительных («Мятые трёшки и пятёрки в карманах, ужас ревизии исходит вместе с запахом пота; корочка хлеба с горчицей под наскоро залуженную в подсобке рюмочку-коротышку», — Лямпорт о своём «бухгалтере»). Следуя высокому правилу «не надо ковыряться в дерьме, чтобы понять, что это дерьмо», никто из защитников не составил себе труда разобраться в том, что Ефим Лямпорт написал по сути, за вычетом комических инвектив.

А написал он в своём пасквиле много верного.

Вперемешку с ошибочным.

EXEGI MONUMENTUM...

Окуджава предстаёт у Лямпорта исключительным достоянием шестидесятнической тусовки «профессиональных интеллигентов». Он и неприятен-то автору пасквиля (изгнанному, согласно легенде, из страны и «профессии» пресловутой тусовкой за кощунственный отзыв о Георгии Владимове) именно в этом качестве.

О тусовке Лямпорт пишет правильно. Например:

«Честная служба государству имеет своё собственное достоинство, и многие бывшие интеллигенты нашли это достоинство на советской службе... Пока существовало полновесное "советское" - в 30-50-е годы - ему служили по убеждению. Не только из страха или корысти. Демонтаж принципов советской системы оставил совслужей буквально ни с чем... Осталась государственная кормушка с советской эмблемой, а за ней почти ничего. Обломки. Кормушку совписы оставлять не хотели ни за что. А служба пустой вывеске с серпом и молотом их попросту свела с ума. Они уже больше не знали кто они, что и зачем. Мысли и поступки возникали самые причудливые. Искали корни, идейных покровителей, духовных вождей. Попадали всё больше на службу к иностранным разведкам, находили (политическое) убежище в "Берёзках" и комиссионках».

Исчерпывающий рассказ.

Верно и то, что Окуджава порождение этой среды — у которой «отняли служение». Папа, Шалва Степанович, был красным комиссаром, а «комиссары в пыльных шлемах» склонились над белогвардейским героем. И ясно, почему. Это, кроме шуток, трагедия — когда целое поколение, оказавшись «лишним», отрывается от корней. Когда идейную и нравственную опору приходится искать не вовне (в прошлом, будущем, в вере или идее), а «внутри себя», где неизбежно накурено. Где, в отсутствие внешних равнодушных к твоим «трещинкам» ориентиров, расстояние от «порядочности» до «комиссионки» оказывается короче воробьиного носа.   

Верно в общих чертах и следующее:

«Окуджава был идолизирован своей группой. Поклонение ему приняло характер культа, и носило все признаки культа в форме городской секты, в принципе ничем не отличной от организации какой-нибудь Марии Дэви Христос».

Верно, потому что «не сотвори себе кумира», а коли сотворил — получи. Вот типичная история, которую рассказал «рядовой слушатель», мой интернет-собеседник:

— Первое впечатление — ошеломление было от его песен. Что и не удивительно, в те-то времена, когда Серафим Туликов со всех сторон. Казались откровением. Позже — когда в некоторых компаниях его стали хором петь — а как можно хором про откровенное? — появилось глухое раздражение и отторжение...

Конечно, когда Лямпорт пишет, что от популярности Окуджавы не осталось и следа, он, мягко говоря, преувеличивает. Но если уж быть честным «в оба конца», придётся признать и то, что «неброский памятник» на Арбате в добрую половину квартала, это не победа Окуджавы — это победа его «партии». За стихи у нас не ставят таких памятников сегодня. (Сравните, какой бюстик Мандельштаму достался: мало кто вообще знает, что он в Москве есть.) Это не «за стихи» — «за дело». За то дело, которому Окуджава служил вольно или невольно, когда подписывал письмо «Раздавите гадину!» и публично защищал Шамиля Басаева сразу после Будённовских событий, когда даже гвардия Гусинского поджала хвосты.

Впрочем, отвечает ли поэт за свои памятники? Конечно, нет. А за поступки?

Сегодня принято считать, что тоже нет. Поэт отвечает только за свои стихи.

Ну давайте посмотрим...

«ВСЁ ВОЗЬМУ», — СКАЗАЛ БУЛАТ

 «Песни Окуджавы, таким образом, играли культовую роль в узкоспециальном, отнюдь не в общекультурном значении этого слова, что само по себе снимает вопрос об их художественной ценности».

Неправда. В том-то и дело, что не «снимает». В том-то и дело, что не в «узкоспециальном» — в «общекультурном». Ведь и «откровением казались», и бардовское движение с них началось, и никуда не делся из нашей жизни тот дух обаятельной пошлости, эталоном которого эти песни являются. Именно пошлости. По крайней мере, с точки зрения христианской культурной традиции.

«...А «Молитва» Булата? По мнению о. Георгия Чистякова, она стала для миллионов наших современников, никогда не молившихся и вообще не знавших, что это такое, их первой заученной наизусть молитвой». Это пишет литературовед Виген Оганян, автор одной из отповедей Лямпорту. Что ж, давайте вспомним «Молитву».

Сразу же бросается в глаза лейтмотив: «дай, дай, дай». Не «спаси», не «сохрани», не «помилуй». «Дай, пока Земля ещё вертится», — то есть сейчас, при жизни, чтоб полученное можно было успеть использовать. «Дай, чего нет», — а со спасением души я сам разберусь. Я же порядочный — не для себя прошу. О себе скромно, во второю очередь (правда, после каждого пункта). Мудрому — голову, трусливому — коня, а мне так, проценты. Но — с каждой сделки! Тут уж не важно, прибегал ли автор к услугам комиссионных магазинов — всё и так открытым текстом передано в эфир. 

Под стать «молитве» и обращение к Богу — «Зеленоглазый мой». Будь поэт дамой, можно было бы сказать «чувственное». Но тут скорее другое. Речь о настольной статуэтке, инкрустированной стекляшками. Вроде японского пузатенького божка «Хотэй», которого по брюшку надо погладить. В «интеллигентных домах» любят держать таких. Рядом с чёртиками-«мефистофелями» каслинского литья.

На языке науки смысл этой «молитвы миллионов» формулируется следующим образом: «Биологический эвдемонизм с общественной санкцией».

«Эвдемонизм» - это стремление к благу. «Биологический» - значит прижизненный («пока ещё ярок свет»). «С общественной санкцией» - означает, что благо обеспечивается  людьми. (В частности, их благодарностью за посредничество, испытываемой к поэту-медиуму-молельщику.) В общем-то, ничего страшного. Именно такой тип мировоззрения был присущ древним грекам, например. Правда, они были язычниками.

А вот как описывается на том же языке «твёрдое» христианство (в частности, православие): «Эсхатологический эвдемонизм с религиозной санкцией». По-русски говоря, «отдохнём, когда увидим небо в алмазах». Диаметральная, то есть, противоположность песне. Непонятно, чему отец Георгий, последователь протоиерея Александра Меня, так радовался.

Зато понятно, от кого памятник.

ЗАГОВОР ОБРЕЧЁННЫХ

Не мудрствуя, назовём этих людей шестидесятниками. Речь не о поколении, не об убеждении даже — о субкультуре. Ведь шестидесятничество пополнялось свежей кровью и в семидесятых — когда, взявшись за руки, стало модно петь уже Цветаеву с Пастернаком, и в восьмидесятых — когда «возвращали литературу», и в девяностых — когда, задрав штаны (и взявшись за руки, разумеется), бежали за постмодернизмом, и даже сегодня — мужественными усилиями организаторов ежегодного молодёжного семинара в Липках. Всё это (за вычетом Липок — субкультуры тоже стареют и устают) были заметнейшие события своего времени, и каждому из них тогдашние шестидесятники были сопричастны. Чего ж плохого?

На первый взгляд, ничего.

Хотя — где оттепельный гуманизм пятидесятых и где постмодернизм, казалось бы.

А не важно. Главное — что «перспективные тренды», и мы тут как тут.

Характерно, что при этом по всякого рода «внелитературным вопросам» — будь то осуждение смертной казни или одобрение абортов, отношение к сталинизму или Ходорковскому,  выработка мнений по поводу фильмов «Царь» или «Остров» — шестидесятники выступают с консолидированным мнением, независимо от того, какого они «призыва» и роду-племени.

Всё просто: новаторы-модернисты последовательно выступают против традиции, в чём бы этот модернизм и эта традиция ни выражались.

И тут ещё не видно беды.

А дело вот в чём. Все «убежденческие» и «поколенческие» свары вокруг и с участием шестидесятников случаются по одной элементарной причине: жадные они.

Как герой джек-лондоновского  рассказа: давно уже накормлен, умыт, обут, а всё сухариками матрас напихивает.

Двадцать лет не стихает согласный вой: литераторы в России страдали! Великие тексты были под запретом, настоящих писателей унижали и уничтожали! Подавайте нам теперь компенсацию — и за себя, и за того парня, мы ведь наследники Платонова, Булгакова, Олеши, Зощенко... Берём за всех, кто страдал и кому теперь, выходит, «положено».

Напоминает практику бессрочных контрибуций по итогам войны.

А ведь даже не воевали. «Страдали» только и то не очень. Многие «сидели на должностях» и «печатались», а изгнанникам так даже завидовали.

И вот теперь — «дай».

Это уже не просто жадность.

Онтологическая несовместимость с русской культурой.

У нас праведниками не становятся по наследству или «за страдания». У нас праведниками становятся  в результате покаянного очищения. Умаления, а не возвеличивания себя.

История русской культуры — отнюдь не победная. Не случайно лучшие её творения рождались на дне отчаяния — как духовный вызов окружающей тьме. Не случайно Россия раз за разом оступалась на пути к «мировому господству»: дожми Пётр Великий персов, войди Скобелев в Стамбул, не задави коммунисты «Пражскую весну», низведя убийственно соблазнительную для Запада левую идею до трусливой и жестокой казёнщины, — и вот оно: Россия царица мира... 

Судьба бережёт.

Вспомним, кого у нас зовут «князем мира».

Русский эвдемонизм — эсхатологический: «не в этой жизни». А шестидесятникам нужно именно в «этой»: пока Земля ещё вертится, пока грудь высока, пока есть чем есть. Именно поэтому им не по пути ни с чем русским. Ни с государством, ни с историей, ни с религией, ни с народом. Именно поэтому они ведут безжалостную войну с национальной традицией, бдительно различая её зёрна в любой малости.

Их ненависть к отечеству — сродни фрейдистскому «комплексу проекции»: известно, что мы относимся к людям не согласно тому, чем им обязаны, а согласно тому, чем они обязаны нам. Сделал другому подлость — вот и ненавидишь его.

Жертва же куда терпимее относится к своему обидчику. (Так оно, во всяком случае, у русских.) Поэтому можно не волноваться: шестидесятники здесь никогда не получат сполна тех «памятников», которых заслуживают.

Перед ними будут терпеливо оправдываться, извиняться за Окуджаву, лелеять, взращивать и терпеть. Потому что они здесь необходимы –  для правильного обмена веществ.

Что поделать, такой народ, такая страна.

Рабы-с.

.

Лев Пирогов   журналист Теги: Литература Ефим Лямпорт как жить не жидясь Нагибин Окуджава

11.11.2009, 02:12 Выберите оценкуОценить 1/5Оценить 2/5Оценить 3/5Оценить 4/5Оценить 5/5 3